О художнике

Курочкин Андрей

Живопись Андрея Курочкина, как любое хорошее искусство, заключает в себе противоречивые потоки. Подобно слушателю музыки, его зритель то охвачен темой, то увлекаем ритмом мазков, то деталями, из которых сложено живописное полотно. С точки зрения жанра, его произведения ясны и аскетичны: портрет, натюрморт и пейзаж даны классически просто и даже монументально. В городских пейзажах широкие улицы предстают пустыми сценами для символистских пьес начала нена-шего века. Дома гордо и плоско возвышаются над ними. В натюрмортах, напротив, предметы, словно серьезно расселись, расставились, заняв свои законные места. В портретах, фигуры заглублены, виднеясь, словно утесы в туманном море, они глядят на нас одновременно, недоступ-ные и словно «всегда здесь были». Натура, какой он ее изображает, полностью принадлежит миру картины, а картина принадлежит ей. Фигуры как бы засели внутри полотен и отгородились от нас свето-воздушной перспективой. И этот «свето-воздух» по своей плотности не уступает каменным башням. Старый Батум или Рим — не так важно, здесь всё скорее готово принять Фауста и Скарамуша, чем обывателя. Дорого стоит и появление лица: сначала взгляд, потом надбровные дуги, не мимика, а дух первенствуют в его портретах, определяют их силуэт. Какого бы жанра мы не коснулись, сюжет у Курочкина один — пребывание. Образы существуют и это существование — и ныне и присно. Глухие пепельные тона, которыми написаны люди, цветы и камни, словно передают тишину молельных комнат, чеховский «пустой глубокий колодец». Это один поток. Он холоден и прозрачен как родник, бьющий откуда-то из глубины, из самого лона метафизической картины. Но также как бурлит любой родник, клокочет и человеческая живопись. Поверхность спокойного и безветренного пейзажа волнуется. Длинные мазки, словно следы пальцев, разбрызганы по картине, по-броуновски толкаются, они страстные, физиологические. Мазки приводят всё в движение, колышут людей, дома и вазы, словно штриховой линией намечая маршруты зрительских взглядов, множество тропок, которыми прошли и еще пойдут десятки, сотни глаз. Воздух стал ворсистым, выпуклым и, будто, покрылся отпечатками пальцев. Перед нами Образ, запахнутый в Плоть. Но, Плоть великовата, Образы путаются в рукавах, в щелях сквозит. И этот зазор между плотным и призрачным и дает свежесть живописи Курочкина и новый тайм в борьбе Материи и Духа.