О художнике

Сидоров Валентин

делили в лаборатории дендрологи7. Они определили возраст древесины — не позже 1764 года. — Катя, в статье сказано еще о находке старинного пола, про него можно рассказать? И еще про какие-то окна, про следы скамьи? — Крыша была покрыта тесом, когда тес сняли, под тесом нашли дранку. Мы вместе с нашими деревянщиками ездили под Торжок, там живет один мастер, он учил нас ее делать. Каждая драночка делается вручную. Под дранку укладывалась береста в два слоя: «белое к белому». Такую же бересту клали на камни фундамента под сруб. Работа была очень интересная. Но в 2021 году Валентин Михайлович умер, его дело перешло к наследникам, нам пришлось работать с ними. Они, к сожалению, не понимали некоторых нюансов реставрации, видели всё по-своему и нам не удалось завершить работу так, как положено. Но они сделали в этом доме музей — «Дом лоцмана на реке Мста». Быть может, самая большая сложность в профессии архитектора-реставратора — общение с заказчиками, владельцами зданий, их наследниками. Я попросила Екатерину рассказать о Владимире Игнатьевиче Якубени, ее учителе. — Я училась уже в десятом классе; надо было выбирать профессию. Я думала о профессии журналиста, но вдруг меня потянуло к архитектуре, я стала готовиться в МАРХИ, но понимала, что не хочу строить того, что строят сейчас, меня тянули старые здания. В МАРХИ я узнала о существовании этой профессии — архитектор-реставратор и поступила в Институт Искусства Реставрации. Я училась уже на втором курсе, мне хотелось учиться реставрации на практике и я пришла в реставрационные мастерские и попросилась на работу. Находились эти мастерские, специализирующиеся на архитектуре, в Измайлове. В мастерской, где я работала, главным архитектором был Владимир Игнатьевич Якубени. Он уже на объекте учил обмерять здания — а это искусство, этому посвящены публикации. Для меня это была очень сложная и интересная работа. В мастерской я проработала недолго, но телефон Владимира Игнатьевича сохранила. Студенткой первого курса я попала в Зубриловку — усадьбу Голицыных-Прозоровских в Саратовской губернии (теперь это Пензенская область). Я узнала о ней сначала через карти- ну Борисова-Мусатова «Водоем». (Борисов-Мусатов был из Саратова, он несколько раз ездил в Зубриловку, там написал «Водоем», «Призраки», сделал там много фотографий, этюдов). Я очень полюбила эту усадьбу и решила, что буду делать по ней дипломную работу и мне хотелось, чтобы Якубени был моим научным руководителем. Я с ним связалась и с тех пор часто у него бывала. Он был моим научным руководителем, я на отлично защитила диплом и потом мы вместе работали в фонде Сельская церковь. Эту организацию называют скорой архитектурной помощью. Владимир Игнатьевич брал меня на свои объекты, и здесь тоже учил обмерять, дал мне на вычерчивание свои обмеры, которые делал еще в 1980-е годы в Елабуге; всё, что он обмерил, я вычертила. Это были двери, окна, ручки дверей, паркет, лестницы, перила, ограды, заборы. У Владимира Игнатьевича было правило: увидел подлинную старинную ограду — ее нужно обмерить; увидел — валяется подлинная ручка — ее надо забрать. У него собралась целая коллекция таких «мелочей». Вы представляете, как выглядел крючок для люстры в XIX веке? — Трудно представить. — И ему было трудно, но в своей коллекции он мог найти ответ на этот вопрос. Он собрал коллекцию розеток — тех, что окружают люстры, сделанных из папье-маше. Розетка могла быть покрашена под деревянную резьбу. У него была большая коллекция балясин — ограждений лестниц, тех столбиков, змеек, что мы видим на перилах. Он собирал детали с объектов, которые ломали, выбрасывали что-то. Он меня учил: надо этот материал накапливать, подлинное надо обмерить, зарисовать, осмыслить. Я проработала с Владимиром Игнатьевичем тринадцать лет — с 2009 до 2022, до его смерти, это была школа лучше всяких институтов. Он был человеком очень искренним, очень любил русскую архитектуру, он был самоотверженным. Мы очень часто ездили работать бесплатно. Я не говорю, что надо обязательно работать бесплатно, но он не мыслил такими категориями. Он думал о том, что памятник требовал его помощи, как помощи врача. Нам и в институте говорили: «Вы — врачи». При общении с Владимиром Игнатьевичем я поняла, что интересы реставратора-архитектора не должны ограничиваться архитектурой, они должны распространяться на всю культуру: и на ткани, и на металл, и на изразцы, и на керамику, и на посуду. Если реставратор в этом не разбирается — это будет уже не реставрация, а реконструкция: дом сломан, оставлена одна стена фасада. Он реставрировал музеи Ермоловой, Горького — дом Рябушинских, Петровский дворец, Дом ученых; с женой, Ниной Валерьяновной, они восстановили Шахматово — усадьбу Блока, отреставрировал немало храмов. Если бы я не встретила Владимира Игнатьевича, я бы сейчас была другая, железобетонно была бы хуже.