О художнике

Оболенский Александр

Александр Оболенский родился в 1968 году. В 1987 году окончил Ставропольское художественное училище. С 1990 по 1992 год обучался во Всероссийской академии живописи, ваяния и зодчества в Москве. Участник многих выставок, в том числе всероссийских и международных. Персональные выставки проходили: в залах Ставропольского отделения СХ России в Ставрополе в 2004 году; в галерее «На Бастионной» в Пскове в 2005 и 2006 годах; в Центральном выставочном зале Манеж в рамках выставки Арт-Манеж в Москве в 2007 году. Живописец и график. Член Союза художников России с 2001 года. Работы находятся в частных собраниях в России и за рубежом, в собрании Государственного мемориального историко-литературного и природно-ландшафтного музея-заповедника А.С. Пушкина Михайловское, Государственного историко-архитектурного и природно-ландшафтного музея-заповедника «Изборск». Какие-то новые ветры задули в последнее время в России, и принесли они, в том числе, возросшее уважение к провинции, понимание ее особенной роли в создании нормальной культурной среды. И провинциальный мир — городочки, городишечки — словно магнитом притягивает творческих людей, обычно уже дозревших до понимания духовной сущности этого мира. Среди них есть удивительные. Речь пойдет об одном из них. Александр Оболенский родился в Ставрополе, Ставрополье считало его своим художником, серьезным пейзажистом. Но из казачьего края Александра тянуло совершенно в другие места: в Вологду, Ростов Великий, Псков. И, наконец, он нашел свой остров — то единственное место, где человек может оставаться самим собой. Там же, в городе Острове Псковской области, он обрел и ту единственную — «русалку» и «ненаглядную певунью», что стала его женой, а тема русалок на время вытеснила из живописи Оболенского пейзажи, стала основной. Многие женские образы написаны в этот период (все еще длящийся). Три крупные выставки целиком посвящены им женщине: «О ней», «Русалочьи сны», «Муза и ее творчество». Названия, говорящие об отношении к женщине, на первый взгляд, не слишком современном. Для того, кто мнит, что наша эпоха — время грубых, резких, экстравагантных (линий ли, цветов ли, взаимоотношений ли мужчины и женщины — не важно), для них — да, он не современен. Но мы бы сказали, скорее, «вне времени» или даже «на все времена». Покоряет его не просто открытое любование, но доведение натуры до совершенства, преображение ее художником. У него очень легкая кисть и столь же невесомое перо. Оболенский-писатель для нас столь же интересен и смел, сколь органичен и притягателен Оболенский-художник. Настолько непринужденно владеет он словом, что лучше его самого никто сказать все равно не сможет. К чему здесь ложная скромность? А долой ее! Давайте, почитаем вместе Оболенского: честное слово, это невероятно увлекательно — раз, и помогает перекинуть мостик между зрителем и художником — два! И мост этот выстроен опять-же его собственными руками (как и все, что он делает). «Мир, который я когда-то мучительно потерял и неожиданно обрел, был в ней. В ней, как в темно-фиолетовом стеклянном сосуде дорогим вином настаивались мои картины. Я выпивал эту драгоценную смесь залпом и судорожно разбивал краски о холсты. Ее золотистая кожа переливалась голубыми оттенками под моим резким мастихином. Мягкие беличьи кисти рисовали четыре круглые точки — коричневым и серым — глаза, млечно-розовым — соски. Когда она позировала, от нее пахло молоком Вермеера. Ее восторженный, торопливый, горячий шепот шуршал, как шорох коньков дельфтской служанки о серо-голубой средневековый лед. Ее прошлое облупилось и осыпалось старой позолотой на клетчатый пыльный музейный пол. Осталась темная матовая поверхность. Прошлое было, но что было в нем? Она не помнила. Возможно, она позировала Вермееру, но ее колотые раны в мочках ушей зажили и исчезли, а жемчужные серьги уронены, как крупные слезы, в холодном купе северного поезда». У Оболенского необыкновенное отношение к жизни, природе, женщине — к тому, что он переносит на холст: вдумчивое, бережное, нежное и почти любовное — такое мудрое ежеминутное напоминание о краткости и хрупкости жизни (не насмо- треться, не надышаться ею). Кисть не жадная, но бережная и всегда деликатная. Очароваться этой живописью очень легко. Еще легче впасть в заблуждение, что быть художником — наиприятнейшее из занятий. Пребывать в этом заблуждении — удел многих. И пусть они продолжают заблуждаться — не надо им знать, какой крови стоит истинному художнику (творцу, не ремесленнику) удачи отдельные, еще большей — успех крупный. Но быть художником — это все же призвание, а не профессия. И ты не обречен, но призван на эту сладостную тебе муку.