О художнике

Вера Федоровна Бартова

История творчества пермской художницы Веры Федоровны Бартовой (1948–2000) сложна для исследования; ее непросто «приписать» к какому-либо феномену искусства. Биографические данные Веры Бартовой очень скупы. Художница не получила художественного образования. В юности была увлечена литературой, пыталась поступить на филфак Пермского университета. Литературный компонент заметен в некоторых ее произведениях. По словам знавших Веру людей, она начала интересоваться искусством будучи уже взрослым, сложившимся человеком, в середине 1970-х Бартова входит в круг художников-любителей, точнее, той части художественного сообщества людей, которые стремились перейти из круга самодеятельных авторов в профессионалы. Однако перипетии личной судьбы Веры не позволяют ей учиться искусству и стать «большим художником», поступить в «Муху», как в то время называли Высшее художественно-промышленное училище им. В.И. Мухиной, как мечталось многим начинающим художникам. Именно это учебное заведение в 1970-е гг. было в своей смелой, неортодоксальной работе с пластической формой, «левой» альтернативой консервативным «Репинке» и «Суриковке». Студентом «Мухи» стал муж Веры, совместно с которым они начинали первые шаги в искусстве. А Вера остается в Перми со своим сыном – мотив личной неустроенности в ее произведениях объединяется с отсутствием устойчивого места в мире искусства. В течение жизни Вера работала по разным специальностям: продавцом в книжном магазине, воспитателем в детсаду; некоторое время – художником-оформителем; в 1990-е же занималась многочисленными оформительскими «шабашками» – рисовала настенные росписи, модные в общественных интерьерах ранних 1990-х. Вера расценивает свою внехудожественную жизнь как второстепенную, главное и важное для нее происходит в мире искусства, куда она стремится попасть, рисуя, участвуя в выставках и общаясь с художниками. Со второй половины 1970-х гг. Вера Бартова примыкает к объединению самодеятельных художников «Прикамье» и принимает участие в выставках самодеятельных художников, сначала в областных пермских выставках и смотрах, а в 1980-е «дорастает» до всесоюзных московских. Язык наивного искусства в период 1970-х гг. особенно ценится профессионалами искусства – художниками и искусствоведами и городскими интеллектуалами. Наивное художественное высказывание, по их мысли, противостоит властному официозу, является мостиком в мир авангардного искусства и одновременно транслирует истинное народное сознание. В 1980–1990-е гг. Бартова осваивает приемы работы с пластической формой, заимствованные у любимых Верой модернистов, – Модильяни, Пикассо, Ван-Гога, с творчеством которых она была знакома. Женские образы в творчестве Бартовой становятся полем для формального эксперимента – выявлением возможностей в форме и цвете выразить эмоциональное состояние или сконструировать некоторый архитипический образ. Отдельный блок произведений Веры Бартовой – сюжетные композиции и портреты с включением микросюжетов второй половины 1980-х. В период конца 1980-х – первой половины 1990-х в творчестве Веры появляется еще одна драматическая линия. Бартова обращается к темам судьбы, покаяния и утраты корней. Конечно, эти образы уже никто из профессионалов и критиков не мыслил наивными, да и проект искусства советского народа – творчества самодеятельных художников – с утратой руководящей линии партии и правительства начал сходить на нет. Слишком наивная для «большого искусства» и слишком авангардно серьезная для появляющихся коллекционеров Вера и ее картины в сумятице перестроечного времени оказались никому не нужны. История «несвоевременной» Веры подводит черту в истории грандиозного утопического проекта советской власти о новом пролетарском искусстве и несостоявшейся гегемонии пролетариата.